Проза

Мышь в себе

     Собственно говоря, все началось с того, что пустое пространство моей квартиры обрело нерв и ожило. Этим нервом стала обычная серая мышка. Она поселилась в неведомых глубинах встроенного шкафа лоджии, и выходила по ночам на прогулку, очевидно, в целях освоения новых пространств. К этим ее ночным вылазкам я относился с пониманием: скучно сидеть целыми днями в тесном шкафу, и жажда новых впечатлений, а может, обычный голод, заставляли мою мышку преодолевать страх и пускаться в рискованное путешествие. Правда, в первые дни ночной шорох будил меня, заставляя вздрагивать в испуге, но очень скоро я привык к нему и впустил его в мозаику своих сновидений, как один из звуков, которыми сопровождаются причудливые картинки снов, плавно перетекая от восторга к ужасу и обратно.
     Через несколько дней после появления моей Мауси, я понял, что мне попалась на редкость сообразительная и хитрая мышка. Ради приличия, чтобы она не думала, что я совсем уж ее игнорирую, я поставил пару мышеловок, начинив их отборными кусочками рокфора. Хотя, признаться, в глубине души я не хотел, чтобы она в них попалась. Ведь тогда мне пришлось бы отпустить ее на волю, а это уже было бы слишком похоже на издевательство, унизительное, согласитесь, даже для мыши. И поэтому, когда через несколько дней, нетронутый сыр в мышеловках засох и я понял, что моя новая гостья имеет неплохой жизненный опыт в вопросах получения бесплатного сыра, я с плохо скрываемой радостью убрал бесполезные приборы до лучших, а точнее, до худших времен.
     Через два месяца мы вполне подружились и я начал потихоньку подкармливать Мауси, а она благосклонно принимала мои скромные дары и с завидной методичностью съедала кусочки сыра и колбасы, а иногда даже остатки моего ужина, которыми я наполнял маленькую картонную тарелочку.
     Интересно отметить, что за эти два месяца, я видел ее всего один раз – мышка явно старалась обрести статус виртуальной подруги, предпочитая звуковую коммуникацию визуальной. Увидел же я ее совершенно случайно, когда вернулся с работы раньше времени и, – уж не знаю, как у меня это получилось, - открыл бесшумно входную дверь. Моя умница настолько была увлечена обследованием стопки книг, лежащих на полу, что в сумерках осеннего вечера даже не заметила моего появления в комнате. Положив передние лапки на пыльный том «Теории поля», мышка жадно обнюхивала старое издание. Когда я включил свет, она на мгновение застыла, словно ее застали на месте преступления, и мне даже показалось, что она внимательно на меня смотрит, словно проверяя мою реакцию. Но через секунду, видимо, решив не искушать судьбу, она метнулась к шкафу и скрылась в его темных недрах.

     В самом начале, когда я еще не успел привыкнуть к присутствию постороннего живого существа в моей квартире, у меня мелькнула мысль о кошке, но я от нее почти сразу отказался. Отказался из соображений скорее философского характера, поскольку старался, слегка подправив принцип Оккама, не умножать банальности без крайней на то необходимости. А что есть кошка как не воплощенные банальность и самодовольство? К тому же сам факт приобретения одного живого существо исключительно ради цели съедения им другого живого существа показался мне не просто абсурдным, но почти даже кощунственным по отношению к тому хрупкому равновесию, которое только-только начало восстанавливаться в моих сложных отношениях с миром, который не просто меня окружал, но все плотнее сжимал вокруг меня свое стальное кольцо. Помню, что в тот вечер я записал в своей тетради: «В этом мире за многие века существования человека накоплено столько жестокости, что от ее тяжести порвались уже все нити кроме, наверное, последней, которая невероятным чудом удерживает его от падения. И мы давно уже висим на волоске. Поэтому никогда не знаешь заранее, не станет ли сделанная тобою жесткость той последней каплей, от которой порвется эта нить и мир ринется в бездну... И эта капля может быть совсем крошечной, а потому, по метафизическим соображениям высшего характера, я отказываюсь приносить кошку для съедения мышки». Впрочем, чуть позже я перечитал эти строки и понял, насколько нелепа их глупая высокопарность и выспренность. Зато в тот вечер мне показалось, что мышка как-то особенно радостно шуршит в шкафу, словно она прочитала мои записи и празднует свое спасение. Я же долго смотрел на книжные полки, лежа на продавленном диване и выбирая взглядом книгу на ночь, пока, наконец, не почувствовал ясно, что этот вечер мне хочется увенчать Плотином.
     Все, о чем я рассказал выше, было в самом начале появления мышки в квартире. А спустя три месяца, под самый Новый год, произошло удивительное событие. У меня на стене висела картонная репродукция, которую я приобрел пару лет тому назад в Британском музее: старинная картина неизвестного японского художника с изображением кошки, занятой ритуалом умывания. Наверное, всем кто видел японскую средневековую живопись, излишне говорить, что кошка казалась почти живой. Приклеенная скотчем репродукция висела у меня над столом, но за неделю до Нового года я ее снял, чтобы повесить что-нибудь другое. На меня иногда находит охота к переменам в квартире, столь же необъяснимая, сколь и непреодолимая. Открытку с кошкой я положил на старое кресло на балконе, до тех пор, пока я не придумаю, куда ее определить.
     Каково же было мое удивление, когда на следующее утро я обнаружил, что моя открытка наполовину съедена, причем как раз на ту половину, на которой была нарисована кошка. Края оставшейся половинки были неровными и обгрызенными. Мне не составило особого труда догадаться, что виновником сего варварства была моя мышка, но меня поразило то обстоятельство, что она выгрызла именно фигуру кошки, не тронув все остальное. «Мышка съела кошку» - невольно мелькнуло в голове, и я усмехнулся. Остатки открытки пришлось выбросить, а на мышку я не на шутку рассердился и громко объявил, что сегодня она наказана и останется без обеда, не говоря уже об ужине.
     Если бы я знал, что это только начало! Вечером, когда я вернулся после работы домой, меня ждал новый сюрприз. У меня большая библиотека и книги уже не помещаются в шкафу. Часть книг лежит на столе, на кресле, а многие и просто на полу. Так вот, включив свет в комнате, я вдруг увидел, что одна из стопок, мирно простоявшая у стенки не один месяц, развалилась, и книги лежат в беспорядке на полу. «Уж не мстит ли мне моя Мауси?» - подумал я и сам засмеялся абсурдности своего предположения. Но когда я стал складывать книги обратно, мне стало уже не до смеха. Одна из книг была сильно изгрызена. Почти ничего не осталось от корешка и книжка буквально развалилась у меня в руках. Это был Гофман, «Житейские воззрения кота Мурра». И тут у меня зародились нехорошие подозрения. Слишком маловероятно было совпадение... Сначала кошка на картине, затем - книга с кошачьим названием...
     Весь вечер я сидел на кухне и прислушивался к шороху в кладовке, дописывая отчет, который мне пришлось взять домой с работы. Мауси вела себя на удивление тихо и ожидаемого мной голодного бунта не случилось. «Ну разумеется, - сказал я, - ты наелась вкусной книжки, да еще какой! Но учти, ты еще об этом пожалеешь» Последние мои слова прозвучали не то с угрозой, не то с сочувствием, а, скорее всего, в них было и то, и другое.
     Отправляясь спать, я решил провести эксперимент. Я вытащил из шкафа сборник сказок Шарля Пьеро и оставил его на полу. «Ну, посмотрим, как тебе понравится кот в сапогах» - подумал я. И утром я увидел, что и кот в сапогах был прогрызен насквозь. «Кажется, эта мышка читала старика Канта, - подумал я, - и решила изничтожить не просто всех кошек, а кошку как идею, кошку как вещь в себе». Конечно, как я и думал, «Кот в сапогах» ушел на «ура» - мышка не оставила даже сапог. Потом настала очередь «Записок о кошачьем городе» и наутро я обнаружил, что от города остались одни руины...

     ...А когда все книжки с живущими в них кошками, даже те, в которых кошка промелькнула лишь по двум или трем страничкам, были погрызены моей мышкой, я задумался. И тут мне вдруг пришла в голову замечательная идея. Я сел за стол и, не отрываясь, написал небольшой рассказ о кошке. Особого сюжета там не было, но мне ведь нужен был не сюжет, а описание кошки. Но оказалось, что даже такой незамысловатый текст написать было не так просто. Я потратил почти два часа на написание трех страничек текста. Потом я положил рассказ на пол, заранее радуясь за мышку, и с чувством глубокого удовлетворения пошел спать. «То-то она удивится, увидев не книгу, а мою рукопись...» - подумал я засыпая.
     Каково же было мое разочарование, когда утром я обнаружил, что мой текст лежит абсолютно нетронутым. «Ну уж это слишком!» - подумал я обиженно. «Ты что, игнорируешь меня как автора?!» - крикнул я в черные бездны шкафа. Ответа не последовало. И тут меня взяла злость. Я взял рукопись и переписал рассказ от начала до конца. Мне показалось, что он стал чуть-чуть лучше. Впрочем, мышка покажет, усмехнулся я, засыпая. Но, увы, мои надежды и в этот раз не оправдались – мой строгий критик снова проигнорировал мое творение, хотя я все-таки заметил, что уголочек одного листа был отгрызен. Разумеется, я воспринял это как знак. Кажется, на этот раз теплее, подумал я и вечером снова засел за капитальную переделку. Не буду вас утомлять подробностями выяснения моих отношений с мышкой, скажу только, что после восьмого переписывания, когда от первого варианта осталось разве что название и пара первых фраз, мой маленький критик, наконец-то, благосклонно принял рукопись и погрыз ее со всех сторон, оставив мне только золотую середину. Хорошо, что я догадался писать ее под копирку, и у меня сохранилась копия. Через несколько дней я набрал рассказ у себя на работе на компьютере и разослал его в несколько журналов, не надеясь, впрочем, ни на что, скорее забавы ради...
     ...Прошло несколько недель, и я уже почти забыл про свой текст, когда вдруг пришел положительный ответ из журнала «Буссоль». В тот вечер я устроил пир и, конечно, пригласил на него свою маленькую и строгую Мауси. Но она лишь выглянула на минутку из своего укрытия, подмигнула мне весело и снова юркнула в шкаф. Но, уходя спать, я оставил для нее на тарелочке целую гору всяческих деликатесов, включая два сорта настоящего швейцарского сыра.
     Утром я с удовлетворением отметил, что сыр благодарно поглощен, а вечером засел за новое произведение. Теперь мне пришлось всерьез попотеть. Рассказ намечался большой и основательный, а может, это будет даже повесть, думал я. Писал я его частями и оставлял их на полу. Мышка моя выполняла свою работу безупречно. Кроме того, она уже не поедала все листы до середины, а лишь отгрызала уголочек, если текст казался ей подходящим по качеству, или наоборот оставляла нетронутым, если что-то надо было поменять и улучшить. Разумеется, уже на пятой странице моего нового рассказа появилась и медленно потянулась красивая персидская кошка. Она бродила по тексту, заглядывая в разные его уголки и вынюхивая особо вкусные словосочетания, но мне она почти не мешала и я очень старался сделать так, чтобы она не мешала и читателю. Что меня обрадовало в процессе моей работы, так это то, что мышка оценивала не только те страницы, где была кошка, но и все остальные тоже. Таким образом, я мог не волноваться, и был уверен, что весь текст будет тщательно проверен. После пятой редакции мышка сделала всего одно замечание, и я отправил рассказ в «Буссоль», который поместил его в один из ближайших номеров, что вдохновило меня на новые подвиги.
     Не буду утомлять читателя подробным изложением того, как я после восьмого рассказа засел за повесть, и как скрупулезно выполняла моя мышка свою сложную редакторскую работу. Скажу лишь, что теперь, по прошествии 15 лет с того замечательного дня, как у меня поселилась моя мышка, и после того, как книги мои выходят уже вполне приличными тиражами, меня забавляет, что никто из читателей и ни один из критиков не заметил в моих текстах их тайной, но главной метки, мой скрытой подписи, – никто так и не обратил внимания на то, что во всех моих книгах, в каждом рассказе и в каждой повести живут кошки, хотя, по сути, это всего лишь одна кошка, которая перевоплощается, обретая разные облики и породы, и кочует из одного текста в другой, появляясь иногда лишь на нескольких страницах, а иногда проходя хозяйской походкой от первой страницы до последней.
     И, хотя давно уже нет моей славной мышки, и я давно сменил квартиру, я продолжаю основанную нами традицию, и в тишине моих текстов всегда звучит мягкое кошачье мурлыканье, и тогда мне пишется легче, и мне кажется, что где-то возле моего стола притаилась моя мышка и следит за каждым моим движением, за каждой строкой, за каждым словом... И сейчас я уже думаю, что правильнее было бы назвать этот текст не «Мышь в себе», а «Мышь во мне», хотя для меня она так и осталась навсегда таинственной и непостижимой мышью в себе.

                                                                                                    июль, 2003